soroka95: (אסתר)
ВЕТЕР


Душа моя затосковала ночью.

А я любил изорванную в клочья,
Исхлестанную ветром темноту
И звезды, брезжущие на лету
Над мокрыми сентябрьскими садами,
Как бабочки с незрячими глазами,
И на цыганской масляной реке
Шатучий мост, и женщину в платке,
Спадавшем с плеч над медленной водою,
И эти руки, как перед бедою.
И кажется, она была жива,
Жива, как прежде, но ее слова
Из влажных "Л" теперь не означали
Ни счастья, ни желаний, ни печали,
И больше мысль не связывала их,
Как повелось на свете у живых.

Слова горели, как под ветром свечи,
И гасли, словно ей легло на плечи
Все горе всех времен. Мы рядом шли,
Но этой горькой, как полынь, земли
Она уже стопами не касалась
И мне живою больше не казалась.
Когда-то имя было у нее.
Сентябрьский ветер и ко мне в жилье
Врывается
то лязгает замками,
То волосы мне трогает руками.



1959
soroka95: (Сорока)
                                                                   Ничего



 С приветом я к вам посылаю
 Пегаса - конька своего.
 Спросите, чего я желаю,
 И я вам скажу: ничего!
 
 Простите беспечность поэта.
 Дышу я - и только всего.
 А шум деловитого света
 Не стоит подчас ничего.
 
 Процентщика мучат тревоги.
 Червонец - его божество.
 Но вот подведет он итоги -
 И что же найдет? Ничего.
 
 Отвешивать должен поклоны
 Вельможа-старик для того,
 Чтоб графской добиться короны,
 А что ему в ней? Ничего.
 
 Унылая ряса пресвитера -
 Заветная цель одного.
 Другой добивается митры.
 А суть-то одна: ничего.
 
 Влюбленному жизни дороже
 На свете одно существо.
 Но вот он женился - и что же
 Нашел под тряпьем? Ничего,
 
 Рифмует порт беспокойный
 И верит: его мастерство
 Торжественных лавров достойно.
 А что его ждет? Ничего.
 
 Храбрится буян, угрожая,
 Но тщетно его хвастовство,
 И, кроме свирепого лая,
 Не жди от него ничего.
 
 Не верит поэту девица -
 Ни просьбам, ни вздохам его,
 Но скоро она убедится,
 Что страшного нет ничего.
 
 Ей по сердцу ласки поэта.
 Упрямец достиг своего,
 А что обещал ей за это?
 Но правде сказать, ничего...
 
 Священник громит за неверие
 С амвона ее и его.
 Но попусту бьет артиллерия -
 Поправить нельзя ничего.
 
 Прощайте! У бурного моря
 Я жду корабля своего.
 И, если погибну я вскоре,
 Что вам эта смерть? Ничего.
 
 Останусь готовым к услугам
 До смертного дня моего -
 Коль есть у вас что-нибудь, - другом,
 И другом, коль нет ничего!


(пер. С.Я. Маршак)
soroka95: (glasses)

ПЕСНЯ

    Пора проститься с сердцем однозвучным,
    с напевом безупречнее алмаза -
    без вас, боровших северные ветры,
    один останусь сиро и безгласо.
    Полярной обезглавленной звездою.
    Обломком затонувшего компаса.

    1921
    soroka95: (Сорока)
                                           









                                                         О.Э.Мандельштаму

    *


    Никто ничего не отнял!
    Мне сладостно, что мы врозь.
    Целую Вас — через сотни
    Разъединяющих верст.
    
    Я знаю, наш дар — неравен,
    Мой голос впервые — тих.
    Что вам, молодой Державин,
    Мой невоспитанный стих!
    
    На страшный полет крещу Вас:
    Лети, молодой орел!
    Ты солнце стерпел, не щурясь,
    Юный ли взгляд мой тяжел?
    
    Нежней и бесповоротней
    Никто не глядел Вам вслед...
    Целую Вас — через сотни
    Разъединяющих лет.


    12 февраля 1916
    soroka95: (glasses)
    * * *

    В окно постучала полночь,
    и стук её был беззвучен.
    На смуглой руке блестели
    браслеты речных излучин.

    Рекою душа играла
    под синей ночною кровлей.

    А время на циферблатах
    уже истекало кровью.

    (Ноктюрны из окна)

    Перевод А. Гелескула
    soroka95: (Сорока)

    * * *


    Не рассуждай, не хлопочи!..
    Безумство ищет, глупость судит;
    Дневные раны сном лечи,
    А завтра быть чему, то будет.
    
    Живя, умей все пережить:
    Печаль, и радость, и тревогу.
    Чего желать? О чем тужить?
    День пережит - и слава богу!


    1850?
    soroka95: (Сорока)

    * * *


    Молчит сомнительно Восток,
    Повсюду чуткое молчанье...
    Что это? Сон иль ожиданье,
    И близок день или далек?
    Чуть-чуть белеет темя гор,
    Еще в тумане лес и долы,
    Спять города и дремлют селы,
    Но к небу подымите взор...
    
    Смотрите: полоса видна,
    И, словно скрытной страстью рдея,
    Она всё ярче, всё живее -
    Вся разгорается она -
    Еще минута, и во всей
    Неизмеримости эфирной
    Раздастся благовест всемирный
    Победных солнечных лучей...
    
    

    29 июля 1865
    soroka95: (glasses)
    Книжку стихов Татьяны Сафаровой мне прислала в подарок [livejournal.com profile] ya_tanechka.
    Те, кто меня знает, в курсе, что подарить мне сборник прекрасных стихов, значит меня попросту осчастливить.
    .........

    Вот вам ссылка:
    http://ya-tanechka.livejournal.com/564195.html




    Слепой колдун

    Слепой колдуг в мою стучался дверь
    И говорил -
    Я не колдун, я нищий.
    Мой разум мертв. Я вынужден теперь
    Стучать в твою неласковую дверь -
    Ты поделись со мной водой и пищей.

    Хромой колдун в мою стучался дверь
    И говорил -
    Я не колдун, я странник.
    Как много в жизни я знавал потерь!
    Вот и твоя бесчувственная дверь
    Не хочет слышать стук мой неустанный.

    Седой колдун в мою стучался дверь,
    Смеялся он -
    Я не колдун. Я - мальчик.
    Моей косматой бороде не верь,
    Открой свою безрадостную дверь
    И разожги огонь в печи поярче.
    И ты увидишь, как прекрасен я.
    Услышь мой зов!

    Но только я не смела.
    Мне боль утраты сдавливала грудь,
    И было мне в тот час не продохнуть.
    А дверь так жалобно, так искренне скрипела.

    1980
    soroka95: (glasses)
    
    
    
    
    
    
    
    
    *
    Уж сколько их упало в эту бездну,
    Разверзтую вдали!

    Настанет день, когда и я исчезну
    С поверхности земли.

    Застынет все, что пело и боролось,
    Сияло и рвалось.
    И зелень глаз моих, и нежный голос,
    И золото волос.

    И будет жизнь с ее насущным хлебом,
    С забывчивостью дня.
    И будет все - как будто бы под небом
    И не было меня!

    Изменчивой, как дети, в каждой мине,
    И так недолго злой,
    Любившей час, когда дрова в камине
    Становятся золой.

    Виолончель, и кавалькады в чаще,
    И колокол в селе...
    - Меня, такой живой и настоящей
    На ласковой земле!

    К вам всем - что мне, ни в чем не знавшей меры,
    Чужие и свои?!-
    Я обращаюсь с требованьем веры
    И с просьбой о любви.

    И день и ночь, и письменно и устно:
    За правду да и нет,
    За то, что мне так часто - слишком грустно
    И только двадцать лет,

    За то, что мне прямая неизбежность -
    Прощение обид,
    За всю мою безудержную нежность
    И слишком гордый вид,

    За быстроту стремительных событий,
    За правду, за игру...
    - Послушайте!- Еще меня любите
    За то, что я умру.

    1913

    soroka95: (glasses)
                   









                      *

     Не делили мы тебя и не ласкали, 
     А что любили - так это позади. 
     Я ношу в душе твой светлый образ, Валя, 
     А Леша выколол твой образ на груди. 
    
     И в тот день, когда прощались на вокзале,
     Я тебя до гроба помнить обещал,-
     Я сказал:- Я не забуду в жизни Вали.
     - А я тем более,- мне Леша отвечал. 
    
     А теперь реши, кому из нас с ним хуже, 
     И кому трудней - попробуй разбери: 
     У него твой профиль выколот снаружи, 
     А у меня - душа исколота внутри. 
    
     И когда мне так уж тошно, хоть на плаху,-
     Пусть слова мои тебя не оскорбят, -
     Я прошу, чтоб Леша расстегнул рубаху, 
     И гляжу, гляжу часами на тебя. 
    
     Но недавно мой товарищ, друг хороший, 
     Он беду мою искусством поборол,-
     Он скопировал тебя с груди у Леши 
     И на грудь мою твой профиль наколол. 
    
     Знаю я, друзей своих чернить неловко, 
     Но ты мне ближе и роднее оттого, 
     Что моя, верней - твоя, татуировка 
     Много лучше и красивше, чем его.

             
               
                  1961
    soroka95: (glasses)
                                                             















                                                            Ко всему


    Нет.


    Это неправда.


    Нет!


    И ты?


    Любимая,


    за что,


    за что же?!


    Хорошо —


    я ходил,


    я дарил цветы,


    я ж из ящика не выкрал серебряных ложек!
    Белый,


    сшатался с пятого этажа.


    Ветер щеки ожег.


    Улица клубилась, визжа и ржа.


    Похотливо взлазил рожок на рожок.
    Вознес над суетой столичной одури


    строгое —


    древних икон —


    чело.


    На теле твоем — как на смертном о́дре —


    сердце


    дни


    кончило.
    В грубом убийстве не пачкала рук ты.


    Ты


    уронила только:


    «В мягкой постели


    он,


    фрукты,


    вино на ладони ночного столика».
    Любовь!


    Только в моем


    воспаленном


    мозгу была ты!


    Глупой комедии остановите ход!


    Смотри́те —


    срываю игрушки-латы


    я,


    величайший Дон-Кихот!
    Помните:


    под ношей креста


    Христос


    секунду


    усталый стал.


    Толпа орала:


    «Марала!


    Мааарррааала!»
    Правильно!


    Каждого,


    кто


    об отдыхе взмолится,


    оплюй в его весеннем дне!


    Армии подвижников, обреченным добровольцам


    от человека пощады нет!
    Довольно!
    Теперь —


    клянусь моей языческой силою! —


    дайте


    любую


    красивую,


    юную, —


    души не растрачу,


    изнасилую


    и в сердце насмешку плюну ей!
    Око за око!
    Севы мести в тысячу крат жни!


    В каждое ухо ввой:


    вся земля —


    каторжник


    с наполовину выбритой солнцем головой!
    Око за око!
    Убьете,


    похороните —


    выроюсь!


    Об камень обточатся зубов ножи еще!


    Собакой забьюсь под нары казарм!


    Буду,


    бешеный,


    вгрызаться в ножища,


    пахнущие по́том и базаром.
    Ночью вско́чите!


    Я


    звал!


    Белым быком возрос над землей:


    Муууу!


    В ярмо замучена шея-язва,


    над язвой смерчи мух.
    Лосем обернусь,


    в провода


    впутаю голову ветвистую


    с налитыми кровью глазами.


    Да!


    Затравленным зверем над миром выстою.
    Не уйти человеку!


    Молитва у рта, —


    лег на плиты просящ и грязен он.


    Я возьму


    намалюю


    на царские врата


    на божьем лике Разина.
    Солнце! Лучей не кинь!


    Сохните, реки, жажду утолить не дав ему, —


    чтоб тысячами рождались мои ученики


    трубить с площадей анафему!
    И когда,


    наконец,


    на веков верхи́ став,


    последний выйдет день им, —


    в черных душах убийц и анархистов


    зажгусь кровавым видением!
    Светает.


    Все шире разверзается неба рот.


    Ночь


    пьет за глотком глоток он.


    От окон зарево.


    От окон жар течет.


    От окон густое солнце льется на спящий город.
    Святая месть моя!


    Опять


    над уличной пылью


    ступенями строк ввысь поведи!


    До края полное сердце


    вылью


    в исповеди!
    Грядущие люди!


    Кто вы?


    Вот — я,


    весь


    боль и ушиб.


    Вам завещаю я сад фруктовый


    моей великой души.
    [1916]
    soroka95: (glasses)
    
    
    
    
    
    
    
    
    
         * 
    
         Теперь, зная многое о моей
         жизни -- о городах, о тюрьмах,
         о комнатах, где я сходил с ума,
         но не сошел, о морях, в которых
         я захлебывался, и о тех, кого
         я так-таки не удержал в объятьях, --
         теперь ты мог бы сказать, вздохнув:
         "Судьба к нему оказалась щедрой",
         и присутствующие за столом
         кивнут задумчиво в знак согласья.
    
         Как знать, возможно, ты прав. Прибавь
         к своим прочим достоинствам также и дальнозоркость.
         В те годы, когда мы играли в чха
         на панели возле кинотеатра,
         кто мог подумать о расстояньи
         больше зябнущей пятерни,
         растопыренной между орлом и решкой?
    
         Никто. Беспечный прощальный взмах
         руки в конце улицы обернулся
         первой черточкой радиуса: воздух в чужих краях
         чаще чем что-либо напоминает ватман,
         и дождь заштриховывает следы,
         не тронутые голубой резинкой.
    
         Как знать, может, как раз сейчас,
         когда я пишу эти строки, сидя
         в кирпичном маленьком городке
         в центре Америки, ты бредешь
         вдоль горчичного здания, в чьих отсыревших стенах
         томится еще одно поколенье, пялясь
         в серобуромалиновое пятно
         нелегального полушарья.
    
         Короче -- худшего не произошло.
         Худшее происходит только
         в романах, и с теми, кто лучше нас
         настолько, что их теряешь тотчас
         из виду, и отзвуки их трагедий
         смешиваются с пеньем веретена,
         как гуденье далекого аэроплана
         с жужжаньем буксующей в лепестках пчелы.
    
         Мы уже не увидимся -- потому
         что физически сильно переменились.
         Встреться мы, встретились бы не мы,
         но то, что сделали с нашим мясом
         годы, щадящие только кость,
         и собаке с кормилицей не узнать
         по запаху или рубцу пришельца.
    
         Щедрость, ты говоришь? О да,
         щедрость волны океана к щепке.
         Что ж, кто не жалуется на судьбу,
         тот ее не достоин. Но если время
         узнаЈт об итоге своих трудов
         по расплывчатости воспоминаний
         то -- думаю -- и твое лицо
         вполне способно собой украсить
         бронзовый памятник или -- на дне кармана --
         еще не потраченную копейку.
    
                 1984
    
    soroka95: (glasses)


    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
         Карловы Вары 
    
         Даже песня дается недаром,
         И уж если намучились мы,
         То такими дрожжами и жаром
         Здесь когда-то вздымало холмы?
    
         А холмам на широкую спину,
         Как в седло, посадили кремли
         И с ячменных полей десятину
         В добрый Пильзен варить повезли.
    
         Расцветай же, как лучшая роза
         В наилучшем трехмерном плену,
         Дорогая житейская проза,
         Воспитавшая эту страну.
    
         Пойте, честные чешские птицы,
         Пойте, птицы, пока по холмам
         Бродит грузный и розоволицый
         Старый Гете, столь преданный вам.
         
         1959
    soroka95: (Серьги)
    Колыбельная трескового мыса

    10

    Опуская веки, я вижу край
    ткани и локоть в момент изгиба.
    Местность, где я нахожусь, есть рай,
    ибо рай - это место бессилья. Ибо
    это одна из таких планет,
    где перспективы нет.
    
    Тронь своим пальцем конец пера,
    угол стола: ты увидишь, это
    вызовет боль. Там, где вещь остра,
    там и находится рай предмета;
    рай, достижимый при жизни лишь
    тем, что вещь не продлишь.
    
    Местность, где я нахожусь, есть пик
    как бы горы. Дальше - воздух, Хронос.
    Сохрани эту речь, ибо рай - тупик.
    Мыс, вдающийся в море. Конус.
    Нос железного корабля.
    Но не крикнуть "Земля!"
    
    Можно сказать лишь, который час.
    Это сказав, за движеньем стрелки
    тут остается следить. И глаз
    тонет беззвучно в лице тарелки,
    ибо часы, чтоб в раю уют
    не нарушать, не бьют.
    
    То, чего нету, умножь на два:
    в сумме получишь идею места.
    Впрочем, поскольку они - слова,
    цифры тут значат не больше жеста,
    в воздухе тающего без следа,
    словно кусочек льда.
    
    
    1975
    soroka95: (Сорока)
    *


    Когда на смерть идут – поют,
    А перед этим
    можно плакать.
    Ведь самый страшный час в бою –
    Час ожидания атаки.

    Снег минами изрыт вокруг
    И почернел от пыли минной.
    Разрыв –
    и умирает друг.
    И, значит смерть проходит мимо.

    Сейчас настанет мой черед.
    За мной одним
    идет охота.
    Будь проклят сорок первый год
    И вмерзшая в снега пехота…
    soroka95: (Хая-Бейла)



    
    
    
    
    
    Баллада о верности.
    
    
    Написано много о ревности,
    о верности, о неверности.
    О том, что встречаются двое,
    а третий тоскует в походе.
    
    Мы ночью ворвались в Одоев,
    пути расчищая пехоте.
    И, спирт разбавляя водою,
    на пламя глядели устало.
    
    (Нам все это так знакомо!..)
    Но вот
         на пороге
                встала
    хозяйка нашего дома.
    Конечно,
         товарищ мой срочно
    был вызван в штаб к военкому.
    Конечно,
         как будто нарочно
    одни мы остались дома.
    
    Тяжелая доля солдаток.
    Тоскою сведенное тело.
    О, как мне в тот миг захотелось
    не вшивым,
           не бородатым,—
    быть чистым,
              с душистою кожей.
    Быть нежным хотелось мне.
                          Боже!..
    
    В ту ночь мы не ведали горя.
    Шаблон:
         мы одни были в мире...
    Но вдруг услыхал я:
                   Григорий...
    И тихо ответил:
              Мария...
    
    Мария!
       В далеком Ишиме
    ты письма читаешь губами.
    Любовь —
         как Сибирь — нерушима.
    Но входит,
         скрипя костылями,
    солдат никому не знакомый,
    как я здесь,
           тоской опаленный.
    Его
     оставляешь ты дома.
    И вдруг называешь:
                 Семеном.
    Мария!
        Мое это имя.
    И большего знать мне не надо.
    Ты письмами дышишь моими.
    Я знаю.
    Я верю.
    Ты рядом.
    


    1942
    soroka95: (Сорока)
    *


    Струнам счет ведут на лире
    Наши древние права,
    И всего дороже в мире
    Птицы, звезды и трава.

    До заката всем народом
    Лепят ласточки дворец,
    Перед солнечным восходом
    Наклоняет лук Стрелец,

    И в кувшинчик из живого
    Персефонина стекла
    Вынуть хлебец свой медовый
    Опускается пчела.

    Потаенный ларь природы
    Отмыкает нищий царь
    И крадет залог свободы -
    Летних месяцев букварь.

    Дышит мята в каждом слове,
    И от головы до пят
    Шарики зеленой крови
    В капиллярах шебуршат.
    soroka95: (glasses)
    *

    В степи мирской, печальной и безбрежной,
    Таинственно пробились три ключа:
    Ключ юности, ключ быстрый и мятежный,
    Кипит, бежит, сверкая и журча.
    Кастальский ключ волною вдохновенья
    В степи мирской изгнанников поит.
    Последний ключ - холодный ключ забвенья,
    Он слаще всех жар сердца утолит.

    1827


    *

    Воды глубокие
    Плавно текут.
    Люди премудрые
    Тихо живут.

    1833
    soroka95: (glasses)
    ДАЛЬНЕЕ ДЕРЕВО

    От зноя воздух недвижим,
    Деревья как во сне.
    Но что же с деревом одним
    Творится в тишине?

    Когда в саду ни ветерка,
    Оно дрожмя дрожит...
    Что это - страх или тоска,
    Тревога или стыд?

    Что с ним случилось? Что могло б
    Случиться? Посмотри,
    Как пробивается озноб
    Наружу изнутри.

    Там сходит дерево с ума,
    Не знаю почему.
    Там сходит дерево с ума,
    А что с ним - не пойму.

    Иль хочет что-то позабыть
    И память гонит прочь?
    Иль что-то вспомнить, может быть,
    Но вспоминать невмочь?

    Трепещет, как под топором,
    Ветвям невмоготу,-
    Их лихорадит серебром,
    Их клонит в темноту.

    Не в силах дерево сдержать
    Дрожащие листки.
    Оно бы радо убежать,
    Да корни глубоки.

    Там сходит дерево с ума
    При полной тишине.
    Не более, чем я сама,
    Оно понятно мне.
    soroka95: (Нежность)
    Из цикла "Армения"

    *
    Какая роскошь в нищенском селенье --
    Волосяная музыка воды!
    Что это? пряжа? звук? предупрежденье?
    Чур-чур меня! Далеко ль до беды!
    И в лабиринте влажного распева
    Такая душная стрекочет мгла,
    Как будто в гости водяная дева
    К часовщику подземному пришла

    1930

    Profile

    soroka95: (Default)
    soroka95

    March 2014

    S M T W T F S
          1
    2345 678
    9101112 131415
    16171819202122
    23242526272829
    3031     

    Syndicate

    RSS Atom

    Most Popular Tags

    Style Credit

    Expand Cut Tags

    No cut tags
    Page generated Jun. 23rd, 2017 03:40 pm
    Powered by Dreamwidth Studios